Каким должен быть настоящий учитель? Кто требует или кто жалеет и заботится? Барух Ашлаг получил ответ на этот вопрос от своего отца — и понял его только через много лет.
Барух был учеником рава Йегуды Ашлага — того, кого потом назовут Бааль Суламом, — как и Шимон, Хаим и Моше. И сыном учителя. Жизнь была тяжёлой: днём работали — отец открыл мастерскую, где выделывали кожу, — а ночью, ровно в час, начинался урок. На сон оставалось часа три.
Барух всегда был рядом с отцом: и в мастерской, и на уроке. Помогал, чем мог. Отец был для него всем — и отцом, и учителем. А ещё отец писал книги — ночами, всё свободное время.
В тот день работы было больше обычного, и легли поздно. В час ночи, как всегда, должен был начаться урок. Но в этот раз его не было…
Под утро, когда за окном светлело, Барух зашёл к нему. Отец спал за столом, положив голову на руки; рядом лежали перо и исписанный лист. Барух постоял. Будить было жалко. Но через час — на работу.
— Отец!
Отец поднял голову.
— Почему не разбудил меня?
— Жалко было. Ты же почти не спал…
— Это не твоё дело. Я приказал тебе не давать мне спать!
Барух вышел и долго не мог понять. Он же хотел как лучше: отец сидел над рукописью до глубокой ночи и уснул прямо за столом, впереди целый день работы — пусть поспит хотя бы несколько часов. А отец накричал на него, как на провинившегося. Что он должен был сделать — растолкать его? Не давать спать человеку, который валится с ног?
Ответа он не получил. В одну из ночей отец сидел на уроке напротив учеников и молчал. Ученики переглядывались. Барух подошёл к нему, шепнул что-то на ухо и стал ждать ответа. Отец ответил громко, на всю комнату:
— Только в одном случае, Барух, урок может отмениться — в случае смерти тела.
В ту же ночь он сказал, что завтра семья переезжает в Гиват-Шауль — час ходьбы от города. Моше спросил, как же уроки.
— Уроки не отменяются.
— Говорят, отсюда до Гиват-Шауля ночью живым дойти невозможно.
— Если не идти вместе, — ответил отец. — Урок начнётся ровно в час.
И они стали ходить. Каждую ночь — через город, мимо английских патрулей, через пустырь, на светящееся окно. И каждую ночь ровно в час начинался урок.
Я жду писем
Потом отец уехал. Из Англии приехал Арон — его давний ученик, разбогатевший там, — и попросил написать книгу, которую поймут все, даже такие, как он. Отец сказал, что должен попытаться. Для этого ему нужна тишина, и писать он будет у Арона, в Лондоне.
Провожали его в Яффском порту. Объявили посадку. Отец обнял каждого. Баруха обнял и шепнул на ухо: «Я жду писем».
Шимон не выдержал:
— Ты специально уезжаешь. Ты ведь мог бы писать и здесь.
Отец повернулся и стал подниматься по трапу.
— Нам будет очень трудно без тебя.
Отец поднимался, уже не оборачиваясь.
— Отпусти рава! — оборвал Шимона Моше. — Прекращай ныть! — И крикнул в спину учителю: — Не волнуйтесь, рав, мы справимся!
Корабль отошёл. Шимон повернулся и первым пошёл прочь. Барух остался стоять. Отец не оглянулся — ни на кого. Как они будут без него, Барух не представлял. Три слова, которые отец шепнул ему, он повторял всю дорогу домой: я жду писем. Отец хотел знать, что будет с ними без него. И ждал этого от Баруха.
Ученики остались одни. Урок в час ночи никто не отменял: они приходили в класс, открывали Зоар, читали. А потом всё посыпалось. Барух написал отцу: «Как только ты уехал, сломались мы. Внешне бодримся, внутренне назревает взрыв, я чувствую. И некому направить нас, некому остановить это безумие. Опускаются руки. Уходят силы… Мы не можем без тебя. Отец, что делать?!» Он ждал не ответа — он ждал помощи.
Ответное письмо он читал вслух, в классе, и голос у него дрожал. «Любимые мои братья, я знаю, вы измучены, полны сомнений и страха… и это хорошо! Отчаяние — начало подъёма». А дальше: «Вы хотели соединиться. Творец вознаградил вас ненавистью. Вы думали, что способны возлюбить друг друга, но оказалось, что ни на что вы не способны!..»
Тогда, на рассвете, он ждал от отца хотя бы доброго слова — и услышал окрик. Теперь он просил помощи — и прочёл: вы ни на что не способны. Только теперь Барух был не один: трое смотрели на него и ждали, что он скажет им от имени отца. А ему нечего было сказать.
Следующее письмо он дочитать не смог. «Где она — постоянная мысль о единстве?! Где крик — дай нам силы любить друг друга?!» У него перехватило дыхание. Хаим просил: «Читай!» Барух дочитал до строчки «Но как мне простить вам то, что лестница, спущенная на землю, пуста?» — и заплакал.
— Вытри сопли! — сказал Моше. — Что с вами происходит?! Один рыдает, как баба, а другой опять не встал! Он сдался, этот Шимон!
Шимона не было уже две ночи. Моше считал, что о нём надо забыть.
— Надо поднять его и привести на урок, — сказал Барух.
— В духовном нет насилия.
— Он просто ослаб.
— Как хочешь, я остаюсь.
— Я иду с тобой, — сказал Хаим.
Ночью они стояли под окнами дома, где жил Шимон. Барух бросил камешек, окно звякнуло. Бросил второй — тишина. Тогда Хаим прислонился к стене, Барух залез ему на плечи, через форточку открыл задвижку и втащил Хаима за собой. Прошли мимо кроватей, где спали дети. Шимон спал рядом с женой. Они откинули одеяло и подняли его на руки. Он открыл глаза, и Хаим успел закрыть ему рот ладонью. Шимон дёрнулся, попробовал вырваться — и вдруг затих. Барух на ходу прихватил со стула его одежду.
По дороге назад Барух вспомнил тот рассвет. Отец говорил: не давай мне спать. Барух пожалел его тогда — и услышал в ответ то, чего не мог забыть до сих пор. А сегодня он сам вытащил человека из тёплой постели, потому что урок важнее сна. Он сделал с Шимоном то, чего отец требовал от него самого. И думал, что теперь-то они удержатся.
Утром они сидели над Зоаром, прижавшись друг к другу. Моше читал вслух: «И тогда разбилась общая душа на множество осколков… И пришла ненависть». Барух бормотал своё: «Дай нам силы любить друг друга! Дай нам силы любить друг друга!»
— Что ты всё время бормочешь там!
— Отец пишет…
— Плевать мне, что он там пишет!
Моше вскочил, отбросив стул: он пришёл учиться каббале, великой науке, а его понукают, как ребёнка, — намерение, намерение! Шимон сказал ему: «Заткнись, дурак! Ты говоришь о нашем учителе!» Моше толкнул его в грудь так, что тот отлетел через стулья в угол. Шимон вскочил: «Я тебя убью, сволочь!» Барух перехватил руку Моше:
— Братья… Братья! Что мы делаем?! Ведь отец пишет!..
Моше развернулся и схватил его за горло:
— Что он там пишет, твой отец?! Он оставил нас!
Барух не ответил. Отец и правда мог писать здесь. Он уехал, оставил их — и пишет им, что они ни на что не способны. Зачем? Барух не понимал. И что он напишет отцу теперь — что они дерутся над Зоаром?
Это касается всех
Отец вернулся. За столом сидели все — семья и ученики — и молча ели. Отец поднял голову:
— Я хочу услышать, что мешало вам быть вместе.
— Когда ты уехал от нас… — начал Хаим.
— Это вы уехали от меня.
Моше сказал, что они решили лучше изучить материал, глубоко, чтобы понять.
— Что понять?! — В голосе отца была боль. — Что дало вам это изучение?! Какому Богу вы молились, пока я был там?.. Я спрашиваю вас в последний раз: почему вы сдались?
— У нас не получилось, — сказал Хаим.
— Почему не взмолились?!
— Мы пытались, но у нас не получалось. Без тебя.
Моше не выдержал: они не сдались, они изучили Зоар, они теперь знают систему миров — что в этом плохого?
— Мне не нужны ученики, наполненные знаниями. Мне нужны ученики, наполненные болью. Можете уходить. Все.
Моше встал первым: «Ты не учитель! Мы уходим и не вернёмся». За ним, согнувшись, пошли Хаим и Шимон.
Барух стоял у стены. Он не сдался. Он писал отцу, читал им письма, вынес Шимона на руках, разнимал их. Отец перевёл на него тяжёлый взгляд.
— Это касается всех!
— Юда?! — взмолилась мать.
— Всех!
Барух кивнул и вышел за всеми — еле-еле, на ватных ногах.
Идти ему было некуда: его дом был там же, где урок. За что? Он же старался. Он делал всё, что мог, — и оказался за дверью вместе с теми, кто сдался.
Когда дверь за ним закрылась, мать застонала: «Что ты делаешь?!» Отец ответил:
— Это единственное, что я могу для них сделать.
— Но ведь они ушли. И Барух с ними…
Урок начинается ровно в час
Настала ночь. Ровно в час отец сидел один в пустом классе и смотрел на часы. Скрипнула дверь. Вошла Ривка, села напротив, положила перед собой книгу, открыла и стала ждать.
— Ты пришла на урок?
— Да. Я пришла учиться. А почему нет?.. Ведь я твоя жена.
Он грустно улыбнулся:
— Ты подумала, что никто не придёт, и пришла утешить меня.
— Ты их очень обидел, Юда. Ты ведь выгнал их… Ну как они могут прийти?!
Он не ответил. Она пересела к нему: «Мне так хорошо сидеть рядом с тобой». Он расстегнул пальто и накрыл её. Стал читать ей из Зоара — про птицу, которая каждый день на рассвете кричит три раза: «Смотри, я предлагаю тебе, — выбери жизнь», — и вдруг остановился:
— Ты думаешь, что я лишён простых человеческих чувств?
— Иногда мне так кажется.
— Мне больно, поверь мне. Мне очень больно.
— Прости их! Ну в чём они провинились?! Они ведь дети, а ты такой большой.
— Если они не придут, это будет означать, что я не смог объяснить им главного.
— Значит, ты виноват!
— Я. Но я не могу позвать их. Мне трудно тебе это объяснить. Но попытайся понять меня. Это касается их духовной работы.
За окном начался проливной дождь.
— Теперь они уже точно не придут… Если бы ты только знал, как невыносимо трудно с тобой!
А в это время вдоль тюремной стены под ливнем шли трое промокших насквозь — Барух, Хаим и Шимон, — а за ними, с оружием наперевес, двое английских солдат и офицер. Их завели во двор тюрьмы «Кишле». Со всех сторон сбежались солдаты. Трое выстроились у стены и дрожали. Барух шагнул к офицеру.
— Господин офицер…
— Не было команды говорить!
— Господин офицер, мы опаздываем на урок.
— Вот в этом всё и дело, — сказал офицер.
Он повернулся к солдатам и стал говорить им по-английски. Он сказал, что привёл этих троих, чтобы солдаты на них посмотрели: каждую ночь эти люди, дрожа от страха, проходят посты и исчезают в темноте, не зная, дойдут ли, — вот что такое верность цели. Потом скомандовал: «Стоять смирно и отдать честь!» — и первым отдал честь сам. Барух не понимал, что происходит. Урок уже начался, а они стояли здесь, у стены.
Лило так, что не было видно стены соседнего дома. Отец и мать сидели рядом над раскрытым Зоаром, укрыв ноги одним шерстяным одеялом. Открылась дверь. Первым вошёл Барух — мокрый насквозь.
Мать бросилась к нему, обняла:
— Ты же весь промок! Срочно меняй одежду!
— Подожди, мама. — Он повернулся к отцу. — Отец, я пришёл на урок. Можно?
— Почему пришёл?
— Не мог не прийти.
— Такой дождь за окном… — сказал отец. Мягче. Так он не говорил ни за столом, ни на рассвете.
Барух услышал это. В голосе отца не было ни упрёка, ни насмешки — он сказал про дождь так, как говорят: я знаю, чего тебе это стоило. И Барух ответил ему его же словами:
— Но ведь ты сам говорил, на урок можно не прийти только по причине смерти.
— Ну что ж, садись.
Барух ожил:
— Отец, там, на улице… Сейчас!.. — Он выглянул за дверь: — Быстро, быстро заходите!
В комнату робко протиснулись Шимон и Хаим. Моше с ними не было.
— А-а-а, понятно, отправили тебя первым, чтобы разжалобить. Ну, а вы почему пришли?
— А что у нас есть ещё?! — сказал Шимон.
— Не прогоняй нас, учитель… — сказал Хаим.
— Ривка, принеси-ка им сухую одежду, — сказал отец. — Мы начинаем урок.
Он не спросил, где Моше, и не сказал, что прощает их, — просто начал урок, будто ничего другого и быть не могло. И Барух, стягивая с себя мокрое, понял, чего отец ждал от них всё это время. Того, что сказал Шимон: у них нет ничего, кроме этого урока. И понять это они должны были сами — за дверью, под дождём, без него.
Они сидели напротив отца в его больших сюртуках и слушали. Он говорил про атаку — это когда ни на мгновение не успокаиваешься, когда падения и подъёмы сливаются в один крик, — и спрашивал: «Готовы?» — «Мы готовы». Потом открыли Зоар. «Как хорошо и приятно сидеть братьям вместе…»
— Атака! — сказал отец.
— Держа-а-ать! — выкрикнул Хаим.
— Только не о себе!
Рука Баруха нащупала руку Шимона, тот руку Хаима.
— Вместе, — прошептал Барух.
Над Иерусалимом лил дождь, и в кромешной тьме светилось одно окно.
Годы спустя: что значит быть настоящим учителем
Пройдут годы. Барух Ашлаг сам станет учителем, и ученики будут звать его РАБАШ. К нему тоже будут приходить ученики, усталые, с сомнениями, и не всегда вовремя. Кто-то уйдёт. Кто-то будет ждать, что его пожалеют. И он будет вспоминать ту ночь, как отец сказал: мы начинаем урок.
Много лет он думал о том, что тогда сделал отец. Он мог позвать их назад, и они бы вернулись, но вернулись бы потому, что позвали. А отец ждал, чтобы они пришли сами, потому что не могли не прийти. Чтобы это был их выбор.
Вся его строгость была для этого — чтобы в них проснулась настоящая потребность, из самой глубины сердца, такая, которую не заглушат ни дождь, ни усталость, ни обида на учителя.
Вот в чём работа настоящего учителя, думал Барух. Помогать ученику подняться над собой — над усталостью, над обидой, над жалостью к себе. Не делать за него того, что он должен сделать сам. Направлять прямо к цели. И терпеть, когда ученик не понимает, за что с ним так, потому что объяснить это невозможно — это можно только пройти самому.
Отец сказал тогда матери, когда за Барухом закрылась дверь: «Это единственное, что я могу для них сделать». Барух этих слов не слышал. Но убедился в этом на собственном опыте — сначала как ученик, потом как учитель, и пытался донести это своим ученикам. Так, как получил сам: без жалости и с болью, о которой они не знали.
История написана по мотивам книги Семёна Винокура «Каббалист» — киноромана о Йегуде Ашлаге, Бааль Суламе, каббалисте и духовном учителе, авторе комментария «Сулам» на всемирно известную книгу Зоар. Его старший сын Барух Шалом Ашлаг, РАБАШ, продолжил дело отца; его статьи изданы на русском языке — например, «Принципы работы в группе», где РАБАШ описал практическую методику духовного постижения для нашего поколения. Сам Винокур называет свою книгу попыткой передать «хотя бы в какой-то мере» ощущения каббалиста.
